Школа жизни Сергея Довлатова

Группа по интересам: Петербург и его окрестности

Тоска эта *******, как свойство характера, не зависит от обстоятельств.
Из письма Сергея Довлатова к Андрею Арьеву

Звериное творчество, проявляющееся в виде воплей и меток, имеет четыре основных побудительных мотива: выпрашивание пищи, защита территории, жажда совокупления и, наконец, боль. Последний выполняет важную общественную функцию — предупреждает других о возможной опасности. В творчестве людей, от зверей отличающихся куда меньше, нежели им хотелось бы, этот мотив занимает значительное место. Таким распознанным предупреждением стали для меня книги Сергея Довлатова, когда-то, в трудную минуту, попавшие в мои руки.

До последнего времени я мало интересовался его жизнью. Соответствующую нишу в моем сознании плотно занимала титаническая фигура Высоцкого, под песни которого прошло мое детство. Лишь недавно, я этот пробел заполнил: Прошел с экскурсией по Довлатовским местам, прочел и просмотрел все показавшееся более-менее стоящим по вопросу.

Замечу тут, что стоит заметить.

Сам он он себе писал:

Я родился в не очень-то дружной семье. Посредственно учился в школе. Был отчислен из университета. Служил три года в лагерной охране. Писал рассказы, которые не мог опубликовать. Был вынужден покинуть родину. В Америке я так и не стал богатым или преуспевающим человеком. Мои дети неохотно говорят по-русски. Я неохотно говорю по-английски. В моем родном Ленинграде построили дамбу. В моем любимом Таллине происходит непонятно что. Жизнь коротка. Человек одинок. Надеюсь, все это достаточно грустно, чтобы я мог продолжать заниматься литературой…

Полуармянин-полуеврей, утверждавший про себя: «Национальность — ленинградец, по отчеству — с Невы», росший, после ухода отца к другой бабе, под плотной опекой бабки и матери, он стал известен под фамилией последней, в паспорте сохранив двойную. Трудилась его мать корректором, а жившая неподалеку тетя Мара, мать его двоюродного брата Бориса — редактором. Жили те под своей фамилией с " в высшей степени интеллигентным мужем", согласившимся воспитывать прижитого на стороне мальчика. Итоги этого воспитания широко известны.


Двор дома по ул. Рубинштейна 23, где до сер. 70-х годов жили Довлатовы


Обосновался этот матрилинейный клан на улице Рубинштейна, вблизи широкоизвестных Пяти углов. Среда общения сестер определила Сергеев выбор будущей профессии. Советская власть считала засорение сознания своих подданных важнейшим делом и щедро вознаграждала сочинителей, которым, помимо щедрых гонораров, полагалась еще и редчайшая в обществе развитого социализма привилегия — возможность жить, как хочешь, не страшась статьи о тунеядстве. Но путь к заветным корочкам члена Союза писателей был долог и тернист, а алчущих их было несть числа. Успехами в учебе Сергей не блистал, на филфак Универа поступить его удалось только на малопопулярный факультет финно-угорских языков. Зачем он там — никто так и не понял.

Но главное — вхождение в среду потенциальных литераторов состоялось, и в её кипящую оргиалистическую жизнь он погрузился с головой. Из пены вышла первая жена — бойкая на язык красавица, за которой орда потенциальных литераторов, включая Бродского, ходила как стая кобелей за течной сукой. Впрочем, «успех» был недолог. Штамп в советском ЗАГСе не значил и значит тут ничего — Ася перебралась в койку более успешного Василия Аксенова. Довлатова же ждал вылет из института, и трехлетняя служба в лагерной охране.

Кто не сидел в тюрьме и не служил в армии, тот жизни не знает. Эту истину Довлатов подтвердил. Именно после знакомства с бытием советских морлоков появилась его проза, полная мрачного юмора и цинизма и совершенно свободная от из пальца высосанных морально-нравственных соплей. Писанная от лица героя — скитающегося по морям судьбы неудачника, с самоуничижительной по отношению к женщинам позицией (видимо, поэтому она так им нравится), она полна вымысла, но хорошо передаёт суть пережитого автором. Показательна тут история появления его второй жены — Лены с загадочным отчеством. Нет, её не «забыл Гуревич», как отображает то в «Наших» Довлатов. История её вползания в его жизнь прозаичней. Очередная девушка Сергея понравилась его матери. Та устроила её к себе на работу. Потом она забеременела. И только через несколько лет после рождения дочери состоялся поход в ЗАГС.

Членство в Союзе писателей, меж тем, оставалось недостяжимым. Конъюнктурные рассказы про пролетариев печатали в журналах, но о большем мечтать не приходилось.Писанное для себя советских редакторов не устраивало. Пьянство подружилось с циклом эпилептоида, оформившись в регулярные запои. Мать и жена не пускали его пьяного домой. Тоска звала в дорогу. Поддерживали её и прагматические соображения, что лучше быть первым на деревне, чем одним из… в городе.

Так состоялась вторая попытка побега от судьбы. Местом лёжки был выбран Таллин. где нашлась подходящая женщина (Тётенька! дайте воды попить, а то кушать так хочется, аж переночевать не где, да и не с кем ). Казалось бы, дело пошло на лад. Он оформил прописку, устроился работать журналистом в газету «Советская Эстония», эстонское издательство взяло в набор его книгу. Но… КГБ при обыске у очередного «борцуна за вашу и нашу» находит рукопись довлатовской «Зоны». Набор рассыпан, с работы уволен, конкубина его выгнала. Судьба!

Проведенные в Таллине два года были его самым светлым периодом его жизни, за возможность остаться в нем он цеплялся до последнего. Вопреки воле своей конкубины, резонно считавшей что лучше быть матерью-одиночкой, чем иметь совместного ребенка с женатым алкашом, он записал на себя новорожденную дочь, договорившись в ЗАГСе. И честно потом пытался платить алименты.


Дом по ул. Рубинштейна 22, где выменяли себе отдельную квартиру Довлатовы

В Ленинграде, куда ему пришлось вернуться. дела шли своим чередом. Мать с женой, в его отсутствие, обменяли две комнаты в коммуналке на отдельную двухкомнатную квартиру на той же улице Рубинштейна. Узнав о рождении у него дочери в Таллине, Лена оформила развод, но продолжила жить со свекровью. Исключенный из Союза Журналистов Довлатов устроился на работу в Пушкиногорский заповедник. Впоследствии, на основе этого жизненного этапа им был написан «Заповедник» — наверно, самая удачная его книга.

Дом, где снимал комнату Довлатов во время своего прибывания в Пушкиногорье

В то время советские евреи выбили себе очередную привилегию — свалить нахрен из общества по их чаяниям построенного. Намылилась за рубеж и Лена у которой с пятой графой всё было прекрасно. Довлатов ехать отказался. Мать осталась с ним. Вопрос: «у кого останется ребенок», понятно, не стоял. Третья попытка побега от судьбы, была попыткой остаться

После их отъезда на Сергея обрушилась очередная волна неприятностей, в общем-то, для советского запойного алкаша обычных. Выгнали с последней работы, заимел зуб участковый, Апофеозом стал девятидневный административный арест. После освобождения Довлатова вызвали в КГБ, где настоятельно посоветовали восстановить семью. А скорее всего, и что-то еще.советовали, о чем он предпочел умолчать. Судьба!

Его сознательное сопротивление было сломлено, но бессознательное еще работало. Татьяне Зибуновой пришлось отправлять его матери в Ленинград справку о выплате алиментов по совершеннолетие дочери четырежды! Терял…

Что изменилось после перехода на американский портвейн и крашеных блондинок? Сам он, закрывая сборник рассказов «Наши», пишет: «Ничего»

Да, некоторые внешние успехи были.Он более лучше одевался, стал главредом газеты, и наконец, начал активно печататься.

Им вволю попользовалась антисоветская пропаганда. Но, не исчезла тоска, не изменилось его критическое отношение к окружающему ( После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов ),, не прекратились срывы в запой.

На выходе из очередного запоя не выдержало его сердце. Было ему 48 лет.

Лучшая эпитафия принадлежит Эрнсту Неизвестному:

Дело в том, что я с ним пил. Его пьянство, с точки зрения психиатрии, да для этого не нужно быть психиатром, любой пьющий мужик это знает, это была форма самоубийства. Именно так как он пил. Не в смысле много, а психологически как. Он как бы втыкал нож в своё сердце и говорил: «На тебе, на тебе, на тебе»… Это было тёмное русское пьянство, которое здорово, здорово отражено в песнях Высоцкого: «Что за дом притих…», «всё не так! Всё не так, ребята». Поэтому какое-то стремление куда-то убежать, а куда бежать? в смерть, у него конечно было.

О его рожденном в Америке сыне я нашел только глухие намеки, что ничего путного из него не вышло. Если, все же, так как из меня — я за него искренне рад.

Дочь от Елены живет отцом — переводит его произведения на английский, пытается вместе с матерью бороться за авторские права и с «диффамацией» отцовского.образа.

Дочь от Тамары Зибуновой особо не светится. Мать утверждает, что в день смерти отца с ней приключился истерический припадок.

Да, еще, первая жена заявляет о его отцовстве своей рожденной после разрыва дочери. Он отцовства не признал, что не мешает мамкиным биографам приписывать ему еще одну дочь.

Такова была мужская судьба, нередкая в обществе подлейшей гинекократии. И неважно, под какой рекламной оберткой эта гинекократия преподносится — «социализма» там, или «демократии». Итог будет один.

Упокой Господь! Светлая память...

16:50
Нет комментариев. Ваш будет первым!